saapin (saapin) wrote in baryakina_cult,
saapin
saapin
baryakina_cult

Categories:

«В голове праздничный шум»

Часть 1 С весельем и отвагой неофита
Часть 2 «Ах, ребята - как это прекрасно, когда тебя понимают!»

Как-то не рождается азарт, чтобы пройтись победным маршем по «Князю советскому». И понятно, почему не рождается: текста нет, а он источник всех наших побед и свершений. В текстах проявляется во всем блеске образ Барякиной как могучей творческой личности, которая и русский язык в дугу согнёт, и историю подправит, и в литературу внесёт струю бреда. «Князь Советский» ещё варится в буйной головушке учительницы писателей. Она в предвкушении творческой удачи: «В голове - праздничный шум: начали складываться первые кусочки паззла новой книги». Недели через две, как информирует, приступит к синопсису. Но это будет только канва эпопеи, а узоров-то долгонько ещё ждать. Да средств на издание нет, приходится за подаянием обращаться. А без средств как поехать в Японию, в Патагонию, в Антарктиду для того, чтобы припасть к источнику? Напомню её творческую методу: «Наткнувшись на новую тему, я отправляюсь в путешествие — в Китай, Аргентину или Россию — и тщательно изучаю источники»
Текста нет. Что ж, присмотримся, так сказать, к творческой лаборатории автора. Понаблюдаем, как готовятся блюда на писательской кухне потенциального Нобелевского лауреата…


Начнём, как постулирует "Справочник писателя, с эпиграфа:
 
Апрель, 9, 2011 (22:38)
Ах, какие материалы у меня подбираются
для "Князя советского"!
Вот ей-богу, изумительные факты,
которые полностью переворачивают представления о том,
как зарождался сталинизм.
И наверняка опять набегут «знатоки»,
которые будут мне рассказывать о том,
как все было на самом деле
.

Это уничижительное – «знатоки» относится и ко мне. Язва всё-таки эта Барякина. Ах, как она уела меня кавычками. Дескать, неуч, темнота деревенская, а туда же – набежал с советами, с уточнениями, занудливо талдычит: то не так происходило, этого не могло быть. Дева она деликатная, не пригвоздила резким словечком типа «пень» или «дуб», а могла бы. Гляньте, даже извиняется: «Прошу прощения за язвительность. Накипело, ибо агрессивные халтурщики, лезущие в мой тщательно возделываемый огород приравниваются к козлам и изгоняются лопатой». О, и к козлам я приравнен. А ведь в самую точку: козёл я. Пустить козла в огород – это про меня. Забрёл в тщательно возделываемый огород похрустеть капусткой, полакомиться морковкой со свёклой. Ба! А кочан капусты из гипсо-картона. Морковка вылеплена из пластилина, а свёкла – губной помадой раскрашенные деревяшки.
А Барякина в своей язвительности скачет дальше: «Воинствующие невежды — совершенно ненавистная порода. Гаже котов. Живодёры в позументе». Это уж перебор – насчёт живодёра-то. Позывов садомазохизма в себе не ощущаю. И уж совсем точно – не халтурщик я. Да, согласен: я не историк. Просто интересуюсь историей. Интерес этот у меня где-то на четвёртом-пятом месте. Подобралась у меня библиотека – воспоминания, мемуары, дневники, исследования, сборники документов, книги историков… В 90-е годы море литературы на историческую тему хлынуло – покупал. А ещё у меня номера журнала «Вопросы истории» с 1989 по 2000 год – на чердаке хранятся. Не знаю, сколько всего у меня книг по истории. Занимают они полностью стеллаж в холле – 8 полок, каждая длиной метр тридцать. Да в каминной на стеллаже три полки занято – по 2 метра длиной. Да в московской квартире есть литература. Каждая книга мною прочитана, на полях пометки, сделаны тысячи выписок... Но всё равно чувствую себя дилетантом. Потому что знаком с настоящими историками. Мне до них далеко.
Так что разрешаю считать меня козлом и «знатоком», пусть даже живодёр в позументе, но уж точно я не халтурщик. Не халтурщик! Если уж взялся провести ревизию фактов из сочинений Барякиной, то беру подлинные материалы, а не шарю в интернете – любимом источнике Барякиной.

Сколько ж пролетело этих белогвардейских пуль…
Что мы имеем на сегодняшний день с «Князем Советским»? Нарисовались у Барякиной персонажи.
«Комсомолец, сын погибшего от белогвардейской пули комиссара. Весь идейный и насквозь проникнутый».
Белогвардейская пуля - уже смешно (надо ли растолковывать, почему смешно?) Весь идейный и насквозь проникнутый – до чего свежий и оригинальный образ. Ему отроду всего лет 80. Посоветовал бы Барякиной посмотреть фильм 1963 года «Сотрудник ЧК». Там изображён аккурат такой комсомолец. Сын погибшего… Ему, сыну то есть, всё просто и всё ясно. Вот три врача – ну с первого же взгляда видно, что контра. «Или вы признаётесь, что вы контра или…» - сын погибшего кладёт на стол револьвер. А надо учесть, что в затылок «Сотруднику ЧК» выстраиваются десятки других фильмы, в которых комсомольцев, сыновей погибших от белогвардейской пули комиссаров пруд пруди – «Тревожная молодость», «Комсомольцы-добровольцы» и так далее, и так далее вплоть до знаменитой «Заставы Ильича». А ещё книги, в которых опять же буйствуют насквозь идейные сыновья погибших от белогвардейской пули комиссаров. И первый в очереди роман «Как закалялась сталь» Николая Островского. Вот уж где не мусолят рефлексии, так в этом романе. У Павки Корчагина всё просто: вот большевики, а вот контра. Большевики всегда правы, а контру надо пускать в расход.
Так что по наезженной колее бредёт Барякина. А казалось бы, ну отойди от сложившегося за десятилетия штампа, сочини персонаж ну прямо противоположный: пусть сын комиссара будет не насквозь проникнутый, а с ужасом осознающий, что батя-то зря погиб. И это не разойдётся с жизненными реалиями. Один молодой рабочий признался Лидии Чуковской как раз в то время: «А революцию-то у нас украли». Ничего хорошего не принесла новая власть ни молодым, ни тем более людям пожившим. А знаете, почему Барякина не создаёт такой образ? Да потому что она не подозревает, что сняты десятки фильмов, написаны тысячи и тысячи книг, в которых неистовствуют комсомольцы насквозь идейные. Не смотрела, не читала. Потому полагает, что делает открытия.
Какие там ещё ждут нас персонажи?
«У меня точно будет пионерка Наташа - её глазами мы будем смотреть на борьбу с Новым годом и Рождеством…»
И Наташ-пионерок тоже батальоны – в фильмах, в книгах. Которые Борякина опять же не смотрела, не читала. Она ж начинает с чистого лица.
«Подумываю - не взять ли персонажа третьего плана: певчего в церковном хоре в разгар гонений на церковь 1928-1929 гг.? Чтобы проиллюстрировать, как это было?»
Барякина полагает, что персонажи существуют не для того, чтобы быть художественным образом – полнокровным и объёмным, а чтобы проиллюстрировать то или иное событие.
«Вырисовывается эдакий болван со стеклянными глазами - обычный гопник, вооруженный сознанием собственного превосходства и вседозволенности. Но мне такие персонажи неинтересны. Мне подавай сложную душевную организацию, вопросы и ответы... Пока еще не придумала, чем усложнить комсомольца. Думаем, думаем...»
Подобные болваны со стеклянными глазами эшелонами промчались по литературе. Но тут другое зацепило: «мне подавай сложную душевную организацию». А как же понимать её язвительность, когда она посылает своих поклонников к автору «Доктора Живаго»? «Я лично терпеть не могу, когда в книгах подолгу мусолят рефлексии и потому никогда сама так не делаю. Понятно, что есть читатели, которым наоборот нравится такой стиль письма. Ну так им не ко мне, а к Пастернаку». Надо Барякино определиться: либо сложная душевная организация (а сложная душевная не может быть без рефлексии, без поисков ответов на вечные проклятые вопросы), либо не мусолить рефлексии. Горький жёстко ставил вопрос: с кем вы, мастера культуры? С кем, интересно, Барякина: с Борисом Пастернаком или с Николаем Островским? Сдаётся мне, что всё же с Николаем Островским.
Умиляет и это: «Думаем, думаем...» Как-то не проявляется процесс думанья в «Белом Шанхае» и «Аргентинце». Я осмелюсь подозревать, что ничего она не придумает. Запустит Барякина сына комиссара, Наташу, болвана со стеклянными глазами, певчего, и десятки других штамповок на подмостки своего романа, и будут они столь же ходульны и картонны, как отец Серафим, Феликс или Ада. Не говоря уж о Нине и Климе.

Не о том Чуковский беседовал с Зощенко
При подготовке великой миссии – созданию «Князя Советского» - во всём блеске проявилась маниакальная страсть Барякиной к фишкам. Собирает их, где только можно, чтобы пригоршнями рассыпать по страницам Великого Исторического романа. И в ходе сбора, выясняется, что писатели того времени в большом долгу перед Барякиной.
«За последнее время я перечитала горы мемуаров и дневников о конце 1920-х годов - и вот что осознала: мемуаристы почти всегда описывают личные переживания, которые очень мало меняются от десятилетия к десятилетию. Скажем, читаю я Чуковского - у него те же проблемы, что и у меня, те же сомнения и радости, хотя мы с ним разошлись во времени на шесть лет и на четыре поколения. Настоящих «фишек» очень мало - чем он питался? какая мебель была в его квартире? сколько он платил за садик? что там у него было с отоплением и горячей водой? Где и как добывали зимнюю одежду? Зато в подробностях описаны разговоры с Зощенкой, которые вполне могли бы состояться в 2011 году».
Если считаешь себя добросовестным исследователем, то поезжай в Москву. И не для того, чтобы тем воздухом дышать, по тем мостовым бродить, а зайти в квартиру Корнея Ивановича – это в центре, на Тверской. Там сейчас живёт его внучка – Елена Цезаревна. Человек доброжелательный, умный, с прекрасной памятью. Всё знает по деда. Покажет, как он жил, как устроено отопление, как действует водопровод. Расскажет, чем питались, где и как приобретали зимнюю одежду. Мебель в квартире та же, что и при Корнее Ивановиче. Вот и набьёшь фишками полные чемоданы. Только вот сколько платили за садик – тут уж ничего Люша (так звали в семье Елену Цезаревну) не сообщит. Потому что как раз в те годы, то есть вторая половина 20-х, дочь Чуковского Лида находилась в ссылке. А сын Николай учился в институте. А Люша ещё не родилась. Да и вообще в семьях интеллигентов не принято было отдавать детей в жуткие советские садики – распространено было домашнее воспитание.
Но я другого никак не пойму: а зачем знать, сколько платили за садик, да как подавалась в квартиру вода? Для чего мне, читателю, это сообщать? Или я не дорос до понимания роли фишек в литературном произведении…
«...читаю я Чуковского - у него те же сомнения и радости, хотя мы с ним разошлись во времени на шесть лет и на четыре поколения». Вот так непринуждённо Барякина ставит себя на одну ступеньку с Чуковским – те же сомнения и радости. Что ж, посмотрим, какие сомнения и радости у Чуковского. «Это страшный год – 30-й… Запрещены мои детские книги… Позвонила Тагер: застрелился Маяковский. Вот и дождался счастья. Хожу по квартире и плачу… У Муры [дочери] пропал левый глаз, а правый едва ли спасётся… мне на днях сказали, что расстрелян NN… тупомордые, хамоватые, бездарные люди… Шубы у меня нет по-прежнему, а идут холода…»
Ну и чего здесь общего с жизнью и переживаниями Барякиной в солнечной Калифорнии? Разве что вот эта запись Корнея Ивановича: «В «Молодой гвардии» бухгалтерша, платившая мне деньги, заявила, что такого писателя, как Чуковский, нету, она никогда не слыхала, и вообще в «Молодой гвардии» никогда не слыхали моего мнения». Допускаю, что бухгалтерша в «Риполе», тоже может сказать: такого писателя, как Барякина, нету, она никогда не слыхала…
Ладно, скажу, в чём Барякина видит общность своей судьбы с писателями того времени. Запись Чуковского в дневнике: «Писатели пишут, только не печатают: вот у Платонова роман лежит, у Всеволода Иванова тоже, под названием «Кремль» - не о московском». И у Барякиной лежит «Аргентинец». А когда напишет «Князя Советского» - и он будет лежать. Чем она не Платонов или Всеволод Иванов? Ну, про Пастернака говорить не будем, он на несколько ступенек ниже Барякиной по уровню литературного мастерства: мусолил что-то там, рефлексировал
А Барякина всё сверяет, да примеривает свою писательскую судьбу с судьбой Чуковского: «…личные переживания, которые очень мало меняются от десятилетия к десятилетию… у него [Чуковского] те же проблемы, что и у меня…» Что ж, посмотрим, какие проблемы у Чуковского: полусумасшедшая жена… постоянная нужда в средствах… жестокая бессонница, доводящая до мысли о самоубийстве… смерть любимой дочери Муры… арест и ссылка дочери Лиды… арест зятя Матвея Бронштейна, гениального физика… хождения по инстанциям, чтобы выяснить его судьбу… расстрел Бронштейна…» Ну один в один проблемы Барякиной: «А вообще жизнь проходит так: утром я катаюсь на роликах вдоль океана... сегодня ходили в аргентинский ресторан и угостились мальбеком… B эту субботу мы с Ракелькой отправимся на занятную вечеринку для девочек… Начала вести блог по-английски… Получила из «Пергамон-пресс аванс в 740 тысяч долларов за «Белый Шанхай», какие-никакие, а деньги… В Южной Калифорнии невозможно жить без машины… Если мне отключить интернет, я не знаю, как жить….» Я бы только уточнил: если ей отключить интернет, то неоткуда брать фишки
И Зощенко тоже хорош! Совсем не думал о том, что через шесть лет и четыре поколения родится классик русской литературы Эльвира Барякина. И вместо того, чтобы обсудить с Чуковским фишки, ну то есть цены на мануфактуру или принцип действия керогаза, ведёт досужие разговоры. Вот, например, запись Чуковского в дневнике: «Ангерт попросил меня передать ему [Зощенко], чтобы он продал свои рассказы в Госиздат для трёхтомного издания. Зощенко не захотел. «Это мне не любопытно. Получишь сразу 15 тысяч и разленишься, ничего делать не захочешь. Писать бросишь… Я хочу ещё года два на воле погулять…» Где же здесь те же проблемы, что и у Барякиной? Конечно, Барякину такие капитулянтские разговоры раздражают. Зощенко, вместо того, чтобы сидеть за столом по 10-12 часов, видите ли, хочет на воле погулять. Вот и нагулялся: оставил после себя всего ничего – у меня на полке стоит три тома, это весь итог сорокалетней писательской деятельности. У Барякиной уже сейчас втрое больше издано. А у неё писательская судьба впереди ого-го какая ещё длинная.

«Ну, что он всё про рябчиков, да про собак»
Не угодил Барякиной и Пришвин. «Читаю дневники Пришвина и злюсь: ну что он все про собак, про рябчиков и про охоту? Мне приметы времени подавай: цены, слухи, одежда, зарплаты, фильмы, учеба детей... Надо 400 страниц просмотреть, чтобы наскрести страничку полезных фактов».
Уникальное явление – дневники Пришвина. Вот они стоят у меня на полке – девять светло-серых томов. Последний – записи 1937 года. А выйдет, думаю, ещё не меньше семи томов. Всякий образованный человек должен прочитать. Это вообще чудо! Чудо, что написана эта летопись жизни. Чудо, что сохранилась. Чудо, что наступили времена, когда дневники Михал Михалыча можно опубликовать. По этим дневникам можно изучать историю России первой половины прошлого века. В них как раз о событиях и жизни народной. Вот я взял с полки том дневников за 1930-й год и утонул в нём – до чего увлекательно. Не удержусь, приведу пару цитат: «Смотришь, бывает, на человека, и думаешь: что бы за человек был, если бы марксизма не было». Или: «N, втайне высоко поставивший себя, презирал большевиков, считая их просто случайностью, а потому временным затмением невежественного народа». А вот: «Эти хвосты у магазинов самый фантастический, кошмарный сон какого-то наказанного жизнью мечтателя о социалистическом счастье человека». А сколько в этом трагедии: «Конечно, Д.И. ненавидела большевиков с самого начала революции, а нынешней зимой дать бы ей в руки нож и позвать помогать резать комсомольцев, она бы и помогла». А душераздирающее описание, как сбрасывали колокола с церквей в Сергиевом Посаде. У меня слёзы на глазах выступили, когда прочитал: «Так окончил свою жизнь в 330 лет печальный колокол, звук которого в Посаде привыкли соединять со счастьем и несчастьем, смертью и рождением…» Колокола – это ж бездушно железо, а как жалко их…
А Барякина топает ножкой: мне приметы времени подавай! Да это и есть приметы времени – смерть колокола, ненависть Д.И. к большевикам, если бы марксизма не было! Это трогает до глубины души. А не то, что Пришвин приводит цену женьшеня – 40 рублей, или что он заплатил в чайной за гуляш 75 копеек, или сообщает, что певчий на клиросе получает 150 рублей.
Барякина полагает, что советские писатели сидели на зарплате – и требует от Пришвина, чтобы представил справку, какой ему был положен оклад. Между тем Пришвин приводит немало цифр, сколько он получал за свои произведения, и сколько на что тратил. Писатель тогда получал ровно столько, на сколько сумел продать свои рукописи. Богадельни и тогда не было. А Барякина считает, что и сегодня писатель должен получить твёрдый оклад, помните: «Любой человек хочет получать нормальную зарплату»? По контексту её поста любой человек – это как раз не любой, а писатель.
Читать надо внимательнее Михал Михалыча – найдёшь и про цены, и про слухи, и про одежду, и про заработки.

Детальки-заглядение
Неуёмная жажда Барякиной отыскать полезные факты начинает меня беспокоить. Она всерьёз уверена: если строить повествование на перечислении кто что носил, да сколько что стоило, то это и станет главным достоинством романа.
«Детальки у меня, конечно, - заглядение. Скажем, знает ли достопочтенная публика, как освещались пассажирские вагоны в 1920-е годы? Нет? А я знаю. Электричества, понятное дело, никакого не было и по вечерам проводник ходил по купе со свечкой и зажигал специальные газовые лампы».
Как освещались вагоны в 20-е годы, я знал задолго до Барякиной. В художественном фильме видел, да не в одном. Плюс читал у Платонова – он же по происхождению железнодорожник. А также в одной из повестей Пантелеева. А ещё газовые лампы в вагоне упоминает Кожевников в романе «Вперёд заре навстречу». Ну, и что? В чём тут загляденье-то? Можно ещё кучу подобных деталек навалить. Рассказать, как смазывают буксы колёс, – увлекательный процесс между прочим. А можно достопочтенной публике растолковать, как действует тормоз Матросова. А ещё публика не знает, как устроена сцепка между вагонами. А хорошо бы начать с описания паровоза: какого объёма топка, как в неё уголь бросают, какова конструкция котла, где расположена ёмкость для воды, и каким образом она превращается в пар и как сила этого самого пара преобразуется в механическую энергию. Потом перейти к описанию конструкции вагона. Потом рассказать про рельсы и шпалы. Почтенная публика будет потрясена. Только вот на фига мне, читателю, этот справочник по железнодорожному транспорту?
А Барякина чирикает: «Меня прежде всего интересует фактура: описание людей, быта, нравов, собственных впечатлений о Москве и т.п. Для меня идеальные мемуары - это умело подмеченные детали».
Ну, никак мемуаристы не угодят нашей голубушке. Да если нужна бытовая фактура того периода нашей истории, то вот она – в двух книжках с моей полки. В одной знаменитый писатель подробно описывает быт 30-х годов: как готовили пищу, где покупали керосин, где пошивали костюмы и так далее. Приводит он и информацию, что сколько стоило. В другой книжке обыкновенная женщина, бывшая учительница, бесхитростно описывает быт советских граждан того же времени. По главам: чем питались, что было в моде и как ухитрялись за ней угнаться, как проводили праздники ну и так далее. Если уж понадобятся мне детальки, то я сюда обращусь, а не к роману.
Детали, бытовые подробности, безусловно, важны для художественного произведения. Но если с их помощью писатель создаёт образ времени. Именно образ, а не детальки. Ну, чтоб было понятнее, приведу пример. Пантелеймон Романов опубликовал в 1926 году рассказ «Ветка черемухи». Рассказ вызвал бурю дискуссий, и страсти вокруг него не утихали несколько лет. Не буду углубляться в сюжет, приведу только размышления героини: «У нас принято относиться с каким-то молодеческим пренебрежением ко всему красивому, ко всякой опрятности и аккуратности как в одежде, так и в помещении, в котором живешь. В общежитии у нас везде грязь, сор, беспорядок, смятые постели. На подоконниках - окурки, перегородки из фанеры, на которой мотаются изодранные плакаты, объявления о собраниях. И никто из нас не пытается украсить наше жилище». И об этике: «Все девушки и наши товарищи-мужчины держат себя так, как будто боятся, чтобы их не заподозрили в изяществе и благородстве манер. Говорят нарочито развязным, грубым тоном, с хлопаньем по спине. И слова выбирают наиболее грубые...» (Подумал: не тогда ли зародилось это племя – быдло?) Так вот, у Пантелеймона Романа всё держится на художественном образе: маленькая смятая веточка черёмухи в бутылке с отбитым горлом. Эта веточка и всколыхнула и читательские массы, и критиков. Автора ругали, с ним спорили, его обвиняли, его благодарили. Вот она сила художественного образа. Газовый фонарь в вагоне оставит читателя равнодушным, хоть он и деталька-загляденье. Ветка черёмухи стала символом. Как позже, в 60-е годы, символом стала ветка сирени в космосе – люди в возрасте помнят, какие жаркие дискуссии разгорались вокруг неё.
Надо иметь талант, чтобы двумя-тремя фразами обозначить атмосферу быта того или иного времени. У Барякиной в «Белом Шанхае» детальки ну просто загляденье, а атмосфера не создана. Жилище Клима представлено так: «Крохотная нетопленная комнатка. В одном углу печка – здоровая жестянка с надписью «Kerosine», в другом – занавеска в цветочек». Всё. А вот вестибюль гостиницы: «Ковры, пальмы в кадках». Всё. Комната Тамары: «Камин, рояль с нотами, узорчатые диваны». Всё. И зачем Барякиной знать, какая мебель стояла у Чуковского? Она бы так описала его кабинет: «Картинки на стенах, полки с книгами, письменный стол».
Что-то я ликбезом увлёкся. Это всё я не для Барякиной пишу – не в коня корм. Она принципиально необучаема. Она действительно не желает знать, как люди тогда жили и что у них на душе творилось. У неё есть универсальный приёмчик: «набегут "знатоки", которые будут мне рассказывать о том, как все было на самом деле». Она элементарно не слышит, что ей говорят. А если слышит, то понимает не так. Ей про то, что в 1918 году не могли осудить за антисоветскую деятельность, так как тогда ещё не было в ходу это слово – «антисоветский». А она с торжеством: «Таки не было Советов в 1918 г.? А как же тогда знаменитое обращение «К гражданам России», выпущенное большевиками — страшно сказать! — 25 октября 1917 г. сразу после переворота?» Видите: ей про «антисоветскую», а она – про Советы. В этом же посте ей в комментах опять: понятие «антисоветская» деятельность появилась в ходе Шахтинского дела, а она – «посмотрите в сочинениях Ленина». Ох, до чего прав один блогер, написавший: «Не знать историю — не грех: в конец концов, у каждого своя специальность. Грех — с напыщенным видом писать о том, в чем не разбираешься». Кто ж так умно высказался? Да Барякина же! И она же: «Если вы видите у меня ошибки - попробуйте оспорить. А все остальное - чистая вкусовщина. И - сорри - я буду и в дальнейшем писать так, как нравится мне, а не вам». Пусть пишет, как ей нравится – нам же веселее читать. А по поводу ошибок сказано уже не раз. Спора не получится, Барякина пребывает в эйфории: "Все-таки это невероятное удовольствие - быть точной» Она - швейцарский хронометр, а остальные деревенские ходики.

«Та-дам!», или Открытие Америки
«И вот только что: та-дам! Отыскала в мемуарах одного невозвращенца совершенно роскошный поворот… надо не лениться искать всевозможные любопытности в забытых книжках. Там на такие бриллианты можно натолкнуться - дух захватывает! И я просто кайфую от того, что у меня все подлинное, до мелочей выверенное..
Ну, про кайф «от того, что у меня все подлинное, до мелочей выверенное...» в двух предыдущих частях моего трактата – враньё на вранье, не факты, а фактоиды. А вот про «та-дам!» скажем сейчас. «Та-дам!» - когда встречаю этот торжествующий вопль в блоге Барякиной, то знаю: сейчас будет волнующее открытие Америки. Так и вижу картину: Барякина на челне в открытом океане. Матрос из бочки на фок-мачте кричит: «Земля!» Барякина наводит подзорную трубу, диктует запись в бортовой журнал: «Показалась фигура, напоминающая вставшего на дыбы сфинкса, закутанного в тогу. В лапе сфинкс держит что-то вроде веника. На голове венец с расходящимися лучами. Это явно религиозный идол туземцев. За сфинксом видны горы правильной прямоугольной формы в виде параллелепипедов… Континент явно обитаемый. Надо придумать ему название. Что если Полонезия?» И отдаёт указание: «Приготовьте бусы для обмена с туземцами»… И вот нога Барякиной ступает на terra incognita, она закладывает шурф для поиска бриллиантов на Манхэттене. «Непередаваемый восторг - вот просто танцы археолога, раскопавшего неизвестную науке гробницу, нетронутую грабителями!» Мы застыли в почтении...
Да и не копает Барякина, не стоит так уж утомляться в диких танцах вокруг мифической гробницы, всё черпается в интернете: «Я приготовилась к многодневной осаде библиотек и вдруг совершенно случайно обнаружила в интернете сайт: все уже сделал какой-то добрый человек - подробненько-подробненько, буквально по дням, выписал все, что мне надо. Тут тебе и открытие первого крематория в Москве, и репортажи с рынков, и даже отчеты ОГПУ о настроениях советских граждан. Сейчас разбираю это богатство - вот счастье привалило!» Действительно, счастье. Какой-то добрый человек всё изучил, отсканировал, систематизировал, выложил на всеобщее обозрение – а тут наша прелестница: о, какие сокровища я откопала! И дробь фламенко.
Что ни провозгласит Барякина, как открытие, всё это описано и не раз в книгах, на эту тему сняты фильмы, спектакли поставлены. Да вот пройдёмся по списку её открытий.
«Читаю сейчас о коммуналках. Одна из основ коммунального быта - понятие о справедливости, которая круто замешана на "равенстве" всех жильцов, соблюдении обычаев и на соотношении "действие - результат". Т.е. если кто-то ведет себя неправильно, ему не должны доставаться блага. А если человек ведет себя правильно, с него не должны вычитать лишнего..
Сколько было фильмов, действие которых так или иначе разворачивалось в коммуналке – «Пять вечеров», скажем, или «Покровские ворота». И таких фильмов сотни. А сколько книг! А воспоминания!
«После Гражданской войны в СССР появились тысячи и тысячи беспризорников. Их официально называли "морально дефективными" - они жили в асфальтовых котлах, из детдомов убегали и промышляли мелкими кражами, а иногда и грабежами… Но что-то нигде я не могу найти информации о том, что стало с этими детишками, когда они подросли».
Вот уж про кого-кого, а про бывших беспризорников несметно издано литературы. Основополагающее здесь – книги Макаренко. Первый советский звуковой фильм «Путёвка в жизнь» о беспризорниках. А если нужна судьба, то вот она – академик Дубинин. Из беспризорников. Жизнь его сплошное приключение, то возносила его к небесам, то крепко ударяла оземь, и снова взлёт. Но предупреждаю: академик Дубинин стал прообразом главного персонажа одного знаменитого романа. Да ещё в двух произведениях появляется на переферии главного действия.
Я был уверен: Барякина не пройдёт мимо Хаммера. И точно! «Изучаю биографию Арманда Хаммера... После революции Арманд прибыл к Ленину и получил у него право на открытие первой иностранной концессии на территории СССР... Дальше пошла и вовсе удивительная история: мистер Хаммер был тем самым человеком, через которого переправлялись деньги на поддержку Коммунистической партии США и Коминтерна. Он же был главным по сбыту произведений русского искусства на Запад... В общем, идеальный прототип для литературного героя».
Барякина не подозревает, что существует 8 (восемь) книг, в которых этот бизнесмен присутствует – пусть не на главных ролях, но всё же… Я видел во МХАТе спектакль, в котором показана встреча Хаммера с Лениным. Молодого Хаммера играл Женя Киндинов.
Собиралась Барякина писать, как закупали в Швеции паровозы. Подавала как открытие. А в советское время снят фильм, который полностью посвящен этой теме.
В общем, скучно мне. Какой факт Барякина ни представит как открытие – я тут же приведу не менее десятка книг, фильмов, в которых это самое открытие представлено.

Раньше надо было читать!
А вот ещё одна причина, почему Барякина делает открытияю Она поразительно неначитанна. С гордостью сообщает: «Свободное время в 2010 году я потратила на дочитывание русской классики - чтобы иметь представление обо всех значимых произведениях, сформировавших отечественное миропонимание». Представляете, тётке скоро сорок, считает себя писателем на уровне Булгакова, Тургенева, Довлатова, а она только-только открывает русских классиков. В этом не было бы ничего страшного, большая часть тёток её возраста не читала классиков. Но не гордятся они этим.
С открытиями исторических фактов Барякина запоздала лет на 15-20. В первой половине 90-х годов, когда пошла волна, даже не волна, а цунами публикаций, книг, документов о нашей истории, вот тогда были открытия. А теперь это уже абсолютно никого не колышет. Историки в своём кругу обсуждают, спорят, а широкая публика равнодушна к истории. Если, конечно, вынести за скобки фигуру Сталина, полярность отношения к этой фигуре злобная – белой его краской мазать или чёрной украшать? Поезд давно ушёл, а Барякина полагает, что ещё и рельсы не проложены.
Жалость к ней возникает, когда читаешь её восторженное: «Ах, какие материалы у меня подбираются для "Князя советского"! Вот ей-богу, изумительные факты, которые полностью переворачивают представления о том, как зарождался сталинизм». О, Боже! Представляете, голубушка намерена полностью перевернуть представление о зарождении сталинизма. Неужто, небо рухнет на землю? Спокойно. Можно не опасаться: не перевернёт Барякина представлений. Небо останется на месте. А, знаете, почему я так уверен? Да потому что в блоге Барякиной я не встретил одного важного для любого человека, глубоко копающего историческую тему, слова. Слово это – архив. Если и делаются открытия, то в архивах. Я подумал: может, наша отважная археологиня что-то раскопала в архивах, но чтобы не спугнуть удачу, не сообщила об этом достопочтенной публике. Позвонил своему однокурснику – он работает в Президентском архиве. Вот где залежи неизвестного, уникального. Спросил Игоря: «Обращалась ли с просьбой посмотреть материалы архива известная писательница Эльвира Барякина?» Ответ, как и ожидалось: нет.
Позвонил Сергею Мироненко, директору Государственного архива РФ, доктору исторических наук. Как-то мы с ним писали сценарии для документальных фильмов. На историческую тему, разумеется. Ну, то есть писал я, а он предоставлял материалы. И когда я попал в хранилище, у меня голова пошла кругом – какое богатство! Как я завидовал архивным людям, они в любой момент могут достать с полки папку, развязать тесёмки, а там… К чему это я? А, вспомнил! Спросил у Мироненко: «Сергей Владимирович, как долго у вас в архиве делала раскопки известная писательница Барякина Эльвира?» Ну, вы догадываетесь, какой был ответ.
А если б Барякина побывала в этом архиве, то не задавала бы язвительно вопрос: «Чем могли западные финансовые круги подкупить, например, Дзержинского? Дачу в Майами ему предложить? С коктейлями и девочками?» В Майями действительно Дзержинскому не предлагали, а вот на берегу Женевского озера пожалуйста. Есть в архиве документ, свидетельствующий: конец сентября и начало октября 1918 года Феликс вместе семьёй отдыхал в шале, расположенном в кантоне Во Швейцарии. Про девочек и коктейли в архивном документе не упоминается. Но приводится название банка, который оплачивал отдых – и банк этот отнюдь не советский. Барякина называет вождей революции, (цитирую её) аскетами по природе своей. Между прочим, у Дзержинского было три квартиры и две дачи. Вот тебе и аскет!
Где, интересно, те гробницы, вокруг которых Барякина исполняет ритуальные танцы?

А теперь, Фёдор, о главном – о невежестве
Итак, Барякина не обладает фундаментальными знаниями по истории, а без этого Великий Исторический роман не напишешь. Да если б она демонстрировал свою ограниченность только в исторической теме! Её знания культуры, литературы, жизни поверхностны, обрывочны, недостоверны, убоги. Потому с восторгом неофита она делает открытие за открытием. События, которые уже давно вошли в буквари, для неё откровение. Да что говорить о фундаментальности – она не знает вещей, которые известны всякому культурному, образованному человеку. Не знает, как по-русски называется река, на которой стоит Нью-Йорк. Не слышала о президенте Альенде. Не знает, что «Илиада» пишется с одним «л», а Содом с одним «д». Понятие не имеет, какой смысл вложен в выражение «Увидеть небо в алмазах». Уверена, что «не хлебом единым» - это русская народная поговорка. Убеждена, что имя президента Линкольна произносится по-русски как Абрахам, а имя и фамилия очень известного французского киноактёра пишется так - Джин-Лу Трентигнат. Дошло до того, что она даже не знает, как звучит по-русски имя Пол.
Тотальное невежество – вот фирменная фишка Барякиной. Невежество приправлено агрессивностью, нетерпимостью, дремучестью. И получается адская смесь по имени Эльвира Барякина. Уникальное явление, между прочим.
Так что ж в итоге писательских трудов? В итоге три Великих Исторических Романа. «Белый Шанхай» - написан, издан, не распродан. «Аргентинец» - написан, не издан. «Князь Советский» - не написан. И, сдаётся мне, что и не будет написан. Горы фишек и деталек, и никакой идеи, о чём он, собственно, будет. Да и кому интересен роман о 20-х годах прошлого века? Да к тому же написанный невежественным, бездарным пером…

Окончание следует.
 
Апд. По комментам чувствую, что перемудрил с авансом, размером в гигантские 740 тыщ долларов. Думал, что этот прикол сразу будет разгадан :)) Короче, официально заявляю: не получала Барякина ни из несуществующего ныне "Пергамон-пресс", ни из какого-либо другого издательства денег. Все остальные цитаты из Барякиной верны. 
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 120 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →